– Почему мои штаны валяются на полу?

– Они валялись на кровати – я их перевесил на дверь, они оттуда (*)нулись на пол.

– Они не валялись на кровати, а лежали, я их туда положила.

– Они и на полу не валялись, а просто лежали.

– Ты их туда бросил.

– Это ты их на кровать бросила.

Странное время,
не носим часов;
цифры на сотовом телефоне
нам заменяют Абрау-Дюрсо
инакомыслия книг и симфоний.
Твидовый некогда новый костюм
тихо повис на плечах шифоньера –
ты по другим лабиринтам гостюй,
экс-октябренок и дух пионера…

Мера, провинция, толща стекла,
да под стеклом фотографии чьи-то,
молодость, было, картошку пекла,
не понимая, что опус про(с)читан
полностью, намертво, с ног до волос,
деревом, ветками, тонкой фанерой, -
чуть на покой, и в тебя полилось:
влага земная, провинция, мера.

Странная вера, потёртый ремень,
спит телефон в недотрожном футляре.
Голос и время, пока не в тюрьме,
не собираются даже пиарить.
Малою складкой смешливого рта,
той, что не портят иные морщины,
ты попадаешь в иные врата,
где некрасива сама красота,
где не стесняются женщин мужчины. 

Троей захваченной, Римом клянусь,
это последнее, что остаётся…
Время свободно, а люди в плену
собственного благородства!

Смерть поэта Юрия Каплана

С глубоким прискорбием сообщаем, что 13 июля 2009 года не стало замечательного поэта и организатора литературного процесса в Украине, председателя Конгресса литераторов Украины Юрия Григорьевича КАПЛАНА.
Информация о времени и месте прощания с Поэтом будет размещена на сайте "Конгресса литераторов Украины": http://literator.in.ua
16 июля в Доме ученых в 11.00 состоится прощание с телом поэта – (информация от киевского поэта Андрея Горбенко, автора ХайВей)
Юрий Каплан стоял у истоков Волошинского фестиваля, проводил фестивали русской поэзии в Киеве, выпускал антологии русской поэзии.
В этом году он вновь собирался приехать на Волошинский…
Вечная память…

 

Утром 13 июля в Киеве в собственной квартире был найден мертвым известный в Украине поэт и общественный деятель Юрий Каплан. 
Как рассказали близкие к Юрию Каплану люди, невзирая на солидный возраст, он на здоровье не жаловался, и у них есть основания полагать, что произошедшая трагедия не несчастный случай. Поэтому в настоящее время правоохранительные органы ведут расследование. 
Юрий Каплан принадлежал к поколению поэтов – «шестидесятников», для которых было присуще свободолюбие и неприятие догм навязываемых официальной пропагандой. Еще совсем молодым он был признан коллегами по перу. Однако сочинять гладкие и «нужные» вещи он не хотел. А после написания поэмы «Бабий Яр» и ряда других произведений у него начались неприятности с КГБ. Он ведь осмелился сказать о том, что расстрелы в страшном яре нацисты и их приспешники начали именно с евреев. В те времена, правда, о Бабьем Яре не поощрялась. И, как результат - долгие годы стихи Юрия Каплана отказывались печатать газеты, журналы и издательства. 
Только в годы «перестройки» произведения Юрия Григорьевича вернулись к читателю. Он по-прежнему много творил, а также занимался общественной работой. Юрий Каплан был избран секретарем Союза писателей Украины. Однако через некоторое время он разошелся с нынешним писательским руководством во взглядах и создал независимую ассоциацию литераторов. 
Читая слушателям свою поэму «Бабий Яр» Юрий Григорьевич с особой силой произносил ее заключительные строки: 
Укрепи меня, Яр. Посели в моем сердце тревогу, 
Чтобы я не забыл, чтобы я никогда не простил. 
Пусть никто не простит, пусть поднимутся тьмы безымянных. 
Помоги их поднять, помоги их к борьбе пробудить… 
Поэт Юрий Каплан ушел из жизни. Но с нами остались написанные им строки, которых не забыть. 

15 июля, стало известно, что известного поэта, автора поэмы "Бабий Яр" Юрия Каплана до смерти забили в его квартире.
В понедельник, 13 июля, милиции стало известно о преступлении, но лишь во вторник был подтвержден факт убийства. По словам начальника пресс-службы милиции Киева Владимира Полищука, в квартире везде были следы крови, а на теле хозяина обнаружены синяки.
На следующий день после убийства удалось задержать подозреваемого - 28-летнего жителя Бердичева (Житомирская область). По мнению правоохранителей, подозреваемый вряд ли был знаком с пожилым литератором. По их версии, поскольку в гости к поэту часто наведывалась жена подозреваемого, возможно, на почве ревности он поднял руку на писателя.
По выводам судмедэкспертов, смерть наступила от побоев и сильной потери крови. О задержанном пока известно только, что он вместе с женой снимал жилье в Киеве.

Известного поэта Юрия Каплана до смерти забили в собственной квартире. О смерти литератора стало известно еще в понедельник, однако только вчера в милиции официально подтвердили, что это был не несчастный случай, а убийство. 

– У Юрия Григорьевича из родни есть только дочь Анна, которая живет в Германии. Именно она первой забила тревогу – отец долго не отвечал на звонки, чего раньше никогда не бывало, – рассказывает близкий друг поэта Роман Пилявский. – Дочка Юры обратилась к знакомым в Киеве, чтобы пошли к нему домой и проверили, не случилось ли чего с папой. Соседка застала дверь в его квартиру незапертой. На кухне лежало бездыханное тело хозяина. Сразу же вызвали медиков, милицию, однако Юрий Каплан был уже мертв. 

По словам друзей Каплана, несмотря на преклонный возраст, на здоровье он не жаловался и в свои 72 года продолжал активно работать. За несколько часов до смерти к нему приходила его помощница Татьяна. Вместе они просматривали рукопись нового сборника интимной лирики поэта – черновое название "Антология любви". Книжку вскоре должны были запустить в печать, и она проходила финальную стадию редактирования. Кто к нему заходил позже – до вчерашнего дня было загадкой. 

– В квартире везде были следы крови, а на теле хозяина синяки – явно его били, – говорит Владимир Полищук, начальник пресс-службы милиции Киева. – На кухне был сервирован стол: мясо, рыба, вино – у оперативников сразу же возникли догадки, что незадолго до смерти поэт принимал гостей. На следующий день после убийства удалось задержать подозреваемого – 28-летнего жителя Бердичева. Вряд ли этот молодой человек был знаком с пожилым литератором. 

Есть версия, что в гости к убитому часто наведывалась супруга парня, и, возможно, на почве ревности он поднял руку на пожилого мужчину. По выводам судмедэкпертов, смерть наступила от побоев и сильной кровопотери. О задержанном пока известно только, что он вместе с женой снимал жилье в Киеве. 

Вчера в квартиру Каплана на проспект Тычины на Березняках должны были привезти задержанного на воспроизведение, чтобы показал, как он расправился с поэтом. Друзья убитого весь день вытирали кровь, которой кухня была буквально залита. Единственная дочь литератора вчера прилетела из Германии, чтобы узнать обстоятельства смерти отца. Точная дата похорон Юрия Каплана на момент подготовки номера еще не была известна, однако без сомнения, Украина в его лице потеряла талантливого поэта, публициста и активного общественного деятеля. Коллектив "Газеты по-киевски" соболезнует дочери Юрия Григорьевича.

При Союзе стихи Каплана были под запретом

Юрий Каплан родился 28 мая 1937 года в городке Коростень на Житомирщине. Окончил Киевский политехнический институт. Успел поработать прорабом, начальником участка и завотделом строительного треста. Начав литературную деятельность, сразу же попал под надзор КГБ, потому что в творчестве ценил свободолюбие и неприятие догм, навязываемых официальной пропагандой. 

Особенно его преследовали за поэму "Бабий Яр". До самой перестройки печатные органы Союза отказывали ему как автору. В 1990 году Каплан стал президентом издательской фирмы "Риф". Автор книг стихов: "Обжигающий ветер", "Общая тетрадь", "Неровный стык тысячелетий", "Апрельский снегопад", "Поля тяготения". Выпустил детские сборники стихов: "Тельняшечка", "Анькины игрушки", "Котенок Шульц". 

На стихи Каплана написана симфоническая поэма Оскара Зигмунда (Германия), песни Людмилы Высочинской и других композиторов. Опубликовал курс лекций "Украинская русскоязычная поэзия". В первые годы независимости трудился секретарем Союза писателей Украины, однако позже из-за разногласий во взглядах инициировал создание альтернативного – "Конгресса литераторов Украины", который и возглавлял до последнего дня. 

Редактировал печатный орган "Конгресса…" – газету "Литература и жизнь". Активно поддерживал молодые дарования и за несколько дней до убийства издал за свой счет книгу стихов поэтессы Ирины Иванченко. Работал над третьим изданием антологии – "Украина. Русская поэзия. XX век". Каплан был лауреатом литературных премий: им. Константина Симонова (1995), "Ветвь золотого каштана" (1995), им. Винниченко (1997). 

Юрий Каплан: Урий

Урий. Бессонная ночь. 
...Давид прогуливался по кровле царского дома и увидел с кровли 
купающуюся женщину. А женщина была очень красива... И сказали ему — 
это Вирсавия, жена Урия... И он спал с нею... II послал сказать: пришлите 
ко мне Урия... И расспросил его Давид о ходе войны... И вышел Урий из 
дома царского, а вслед за ним понесли царское кушанье... Но Урий спал у 
ворот... со всеми слугами, а не пошел в свой дом... И донесли Давиду... И 
сказал Урий Давиду: рабы господина моего пребывают в поле, а я пошел 
бы в свой дом есть, пить и спать с женою!.. Поутру Давид написал письмо 
и послал его с Урием... В письме он написал так: Поставьте Урия там, где 
будет самое сильное сражение и отступите от него, чтобы он был поражен 
и умер... Вторая книга царств. 
Глава II. 

Сошла почти на нет вечерняя заря, 
Кровав последний блик на золоте чертога, 
Я понял с первых слов лукавого царя, 
Которого любил и почитал, как Бога. 
Царь думал: Урий глух. Царь думал: Урий слеп. 
Царь думал: Урий прост, и жизнь его прекрасна. 
Я не войду в свой дом. Я не вкушу свой хлеб. 
Я больше не возьму жены на ложе страстном. 
Да, он герой и царь, провидец и поэт, 
Строитель и мудрец. Но ты ведь помнишь. Боже, 
Что в жизни для меня страшнее пытки нет, 
Чем знать, что кто-нибудь ее коснулся кожи. 
Пусть мне не пасть в бою. 
Пусть мне не быть в раю. 
Пусть буду жалкий раб, а не отважный витязь, 
Но если выбирать, я дам отсечь свою, 
Чем на плече ее чужую кисть увидеть. 
Пусть я курчав, как негр. Пусть я упрям, как бык. 
Пусть я зеленоглаз, как распоследний грешник. 
Но светят только мне две серо-голубых 
Звезды в сплошной ночи ее волос кромешных. 
Да, слишком часто меч сверкал в моей руке, 
И часто разум я терял в бою от гнева, 
Но я один плыву по голубой реке — 
По жилке на груди ее... любимой... левой... 
Как сладко на войне мне снился этот дом — 
Вот мы опять вдвоем... вот мы уже простились... 
Сплю на сырой земле, обласканный царем, 
Шпионы из дворца вовсю засуетились. 
Нет, будь и впредь, мой царь, по-прежнему велик, 
Спасибо за вино и щедрые награды, 
Но лучше обойтись без вычурных интриг, 
Мне станет смерть в бою действительно отрадой. 
Сам выберу свой день. Сам изберу свой путь. 
Сам в сече обрету себе врага по росту. 
Когда в ее глаза я не могу взглянуть, 
Зачем мне видеть свет и утренние звезды. 

ЗНАКОМЬТЕСЬ: ПОЭТ ЮРИЙ КАПЛАН - ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ЗЕМНОГО ШАРА

СТАНИСЛАВ БОНДАРЕНКО, МИХАИЛ ФРЕНКЕЛЬ

Да, действительно есть такая «должность». Где-то в начале двадцатых годов минувшего века во время большого поэтического вечера в Харькове знаменитый русский поэт Сергей Есенин публично объявил другого кумира читающей публики Велимира Хлебникова «председателем Земного шара». Красивая задумка литераторов вызвала овации зала.

В тот же вечер вице-председателем был избран ныне забытый поэт Григорий Петников. К нему после смерти Хлебникова и перешел почетный титул. Он же, незадолго до своей кончины передал в Крыму этот «пост» известному поэту Леониду Вышеславскому. А тот три года назад публично назначил вице-председателем Юрия Каплана.

В конце декабря минувшего года патриарх русской поэзии в Украине Леонид Вышеславский скончался в одном из киевских парков. И таким образом почетный титул «Председателя Земного шара» перешел к Юрию Каплану. Еврею, русскому поэту, выдвинутому в нынешнем году на соискание Государственной премии Украины имени Шевченко.

А совсем недавно Юрий Григорьевич побывал в Германии, где его стихи стали для читающей на русском публике большим откровением. С рассказа об этой поездке и началась наша беседа с поэтом.

— Меня пригласили, — сказал Юрий Каплан, — на европейский фестиваль русской поэзии, который вот уже третий раз проходил в Мюнхене. Его организовывает уважаемый во всем мире Толстовский фонд при поддержке русского центра «Мир». Из бывшего СССР в фестивале участвовали несколько очень интересных поэтов, ныне живущих на западе: Тамара Жирмундская, Вадим Перельмутер, Даниил Чкония, Мария Каменкович, Ольга Бешенковская, наш земляк Сергей Соловьев. Должен был участвовать еще один выходец из Киева Алексей Парщиков, но он заболел. Фестиваль имел хорошую прессу.

— В одной из статей, как мы знаем, было сказано: «Открытием фестиваля стал гость из Киева Юрий Каплан». Цитировалось также высказывание известнейшего на Западе слависта, профессора Вольфганга Казака о том, что Вы пишете на русском языке, но поэзия Ваша — «это мощная поддержка тем здоровым силам общества, которые строят новую Украину. Я верю в будущее страны, у которой есть такие поэты».

— Да, вы все, выходит, знаете. Хотя было много интересного и при «неформальном» общении. Кстати, на фестивале помимо выступлений профессиональных поэтов присутствовал и «зеленый микрофон», то есть каждый начинающий или любитель мог прочесть свои строки.

Стихи читались в основном по-русски, но и по-немецки тоже: постмодернизма прозвучало гораздо меньше, чем неоклассицизма. Приятно, что издательство из Дюссельдорфа предложило выпустить мою книжку избранной поэзии. Не менее приятно и то, что меня попросили составить антологию русской поэзии Украины, она будет издана в Германии уже в начале лета. Это для нас очень важно.

— А вообще, насколько они там знают русскую поэзию?

— Достаточно хорошо, поскольку практически все литературные издания «висят» в Интернете, а, скажем, московскую «Литературку» там даже легче купить, чем в Киеве. Правда, толстые литжурналы в натуральном виде тоже не найдешь. Любопытный случай: Ольга Бешенковская побывала в Израиле и написала там цикл стихов, своеобразный поэтический дневник. И надо же, его опубликовал московский «Октябрь», что было совершенно невозможно до недавнего времени, поскольку журнал был совсем-совсем «национал-патриотическим».

— Вернемся на «рідні терени». С некоторых пор русская литература в Украине относится к творчеству нацменьшинств. Что Вы как секретарь, отвечающий в Союзе писателей за литературу нацменьшинств, можете об этом сказать. Каково ей в новой роли?

— Уже создана и работает комиссия по национальным литературам и межнациональным связям. Как председатель этой комиссии я ездил в апреле 2002 года на конгресс ЮНЕСКО в Румынию, посвященный этой теме. Там мы были вместе с известным украинским поэтом Михаилом Ткачом и пишущим на румынском литератором из Черновцов Мирчо Лютиком. Кстати, мы жили на бывшей даче Чаушеску. Но важнее другое: нас хорошо приняли и оценили наши выступления. Мы убедились, что украинская община Румынии живет хорошо, пожалуй, лучше, чем общества нацменьшинств у нас. Единственное, что смущало: павлины Чаушеску ходят полуголодными. Я делал там два доклада: один о состоянии русской литературы в Украине, другой — о состоянии еврейской.

— Ну и?..

— С русской в целом все в порядке: довольно много у нас крепких работающих и издающихся поэтов, и не только в Киеве. А вот на идиш пишут сейчас лишь Лев Беринский из Черновцов, ныне живущий в Израиле, да еще его 90-летний земляк Иосиф Бург — прозаик из Черновцов.

Но это объективная нехватка кадров. По словам самого Льва, в мире пишущих на идиш всего около двадцати человек. Вообще, Черновцы любопытный город — именно там жил всемирно известный классик немецкой поэзии Пауль Целан, которого австрийцы считают своей второй литературной величиной после Рильке. Еврейский мальчик, родившийся в Черновцах, из 49 лет своей жизни 24 года прожил именно на родине, где и изучил немецкий, который тогда был официальным на Буковине. Во время войны вся его семья попала в гетто и погибла, а ему удалось бежать в Бухарест. Вскоре ему еще раз повезло: за несколько месяцев до прихода к власти коммунистов в 1947 году он оказался в Вене. Там единственные пять месяцев своей жизни он прожил в немецкоязычной среде, после чего перебрался в Париж, где и жил, пока не бросился со знаменитого моста Мирабо в Сену. Если бы не это, то он, думаю, точно стал бы лауреатом Нобелевской, которую присуждают только живым. Он из тех поэтов, на которых в Европе молятся.

Что же касается русскоязычной поэзии Украины, то выскажу личную точку зрения: не надо нам осваиваться ни с какой «новой ролью», не стоит считать, что мы стали второсортными, нужно просто делать свое дело. Мы провели уже второй фестиваль русской поэзии Украины и получили поддержку общественности и властей. Кстати, московская «Литгазета» писала, что стихи, прозвучавшие на нашем фестивале, украсили бы любую московскую или питерскую «тусовку». Далее — недавно в Союз приняли шестерых молодых русскоязычных поэтов. Скажу так: мне никто работать не мешает, в том числе издавать альманах русской поэзии.

— А как насчет помощников, ведь издавать поэзию — дело во всем мире отнюдь не прибыльное?

— Они есть: это и украинские организации, включая «Фонд підтримки розвитку мистецтв», и даже российские в Украине, включая посольство России. Речь как о финансовой помощи, так и о моральной поддержке. Так что при всех объективных трудностях русская литература в Украине живет, ею только надо заниматься. Кстати, как вы знаете, меня выдвинули на Национальную премию им. Т.Г.Шевченко. Впервые за годы независимости русскоязычный поэт удостоен такой чести. И это символично.

— Должность «Председателя Земного шара» до недавнего ухода из жизни занимал Леонид Вышеславский, чья смерть не лишена загадок. Теперь эта рожденная Сергеем Есениным и Велимиром Хлебниковым «должность» переходит к вице-председателю Земного шара, то есть к Вам.

— Я бы предпочел говорить не о символической должности, а о загадках этой утраты.

Трагедия, когда Леонид Николаевич оказался в коме, из которой так и не вышел, случилась еще 20 декабря, а за день до того мы вместе с ним читали стихи на вечере. На следующий день он был в Украинском доме на юбилее Николаевского землячества (ведь он родился в Николаеве, где дед его был священником). После вечера отказался от машины, а организаторы, увы, не настояли. И поднявшись пешком к Софийской площади, решил немного подъехать к дому маршруткой (в которой, видимо, уснул), а та завезла его на окраину города, в Новобеличи. Там его обнаружили на снегу с травмами головы, верхняя одежда лежала разбросанная рядом. Очень похоже, что его избили, о чем мы сразу поставили в известность руководство МВД, Минздрава и Генпрокурора. В машине скорой помощи он на несколько минут пришел в себя, а потом, после шестидневного пребывания в коме, его не стало. Такая ужасная история. Надеюсь, в дальнейшем обстоятельства его смерти прояснятся.

— С оглядкой на то, что многие творческие люди, как еврейской, так и других национальностей продолжают уезжать из Украины — не получится ли, что сегодня мы теряем больше, чем находим?

— Теряем, конечно, много. Могу напомнить, что несколько очень хороших молодых киевских поэтов, некогда посещавших мою студию, — Вадим Гройсман, Марина Генчикмахер, Илона Тайх — переселились соответственно в Израиль, США и Германию. Но приток молодых талантливых сил все равно есть. Имен я назвал бы много — это не только киевляне, но и поэты из Харькова, Донецкой области, Крыма и из западных регионов.

— В Киеве ведутся упорные дискуссии о строительстве в Бабьем Яру еврейского мемориально-просветительского центра «Наследие». А какова Ваша точка зрения?

— Я считаю, что жизнь дала нам серьезный шанс наконец-то достойно увековечить память жертв фашизма. Ведь стыдно, что музеи Холокоста и Бабьего Яра есть во многих городах мира, но их нет в Киеве, где совершилась сама трагедия. Нужен нам и музей истории евреев в Украине.

Естественно, в просветительском комплексе в Бабьем Яру не может быть никаких увеселительных «мероприятий». Но мне известно, что согласно уточненному проекту их там и не будет.

Что же касается утверждений, что в Бабьем Яру «нельзя вообще ничего строить, поскольку все равно это будет «на костях», то позвольте возразить. Дело даже не только в том, что экспертиза Института археологии НАН Украины не нашла в конкретном месте строительства никаких захоронений. Главное в другом. В Киеве практически нет мест, где когда-либо не проливалась бы кровь, и не в последнюю очередь еврейская. Мне, скажем, известно, что за несколько дней до расстрелов в Бабьем Яру гитлеровцы и их прислужники — полицаи окружили синагогу на Подоле и расстреляли там более 300 евреев. Так что же, теперь в синагоге воздавать Г-споду только скорбные молитвы? Конечно, нет. Надо жить. Думать о будущем.

Я, надеюсь, ответил на ваш вопрос...

— В минувшем году мы отмечали печальную дату — 50 лет со дня расстрела Еврейского антифашистского комитета, созданного во время войны великим режиссером Михоэлсом. Вспоминаются слова Дмитра Павличко, сказавшего о том, что эти жертвы спасли литераторов последующих поколений, ибо после того расстрела власти уже не решались так открыто истреблять деятелей культуры. Но вот что примечательно: все лучшие еврейские советские поэты того времени родились и жили преимущественно в Украине. Это не случайность?

— Да, все пятеро выдающихся еврейских литераторов, расстрелянных в августе 1952 года, — и Гофштейн, и Маркиш, и Бергельсон, и Фефер, и Квитко — так или иначе связаны с Украиной. И вся великая литература идиш — литература, давшая миру Шолом-Алейхема и несколько лауреатов Нобелевской премии — Башевиса-Зингера, например, родилась в Украине. Герои ее жили на нашей земле, в местечках, в украинских селах, подобно героям знаменитого «Тевье-молочника».

— Мы знаем, что и в Вашей жизни был весьма драматический период.

— Да, было, было. Судьба подарила мне дружбу Васыля Стуса — прекрасного поэта и человека. Он был, пожалуй, самым известным украинским диссидентом. Наша дружба «кое-кому», очевидно, не понравилась. В один непрекрасный день 1969 года за мной приехала черная «Волга» и отвезла в киевское управление КГБ. Там меня продержали десять дней. Вначале грозили большими сроками, утверждая, что мое стихотворение «О культе личности» является антисоветским. А потом откровенно предложили стать «стукачом». Я отказался. И тогда следователь проводил меня словами о том, что ни одной моей строчки больше не напечатают. И он таки знал, что говорил. Двадцать лет я был «непечатный». И только в 1989 году на гребне перестройки мои поэзии начали вновь публиковать...

Вернемся, однако, к писателям, погибшим в 52-м году. Их творчество принадлежит и еврейскому народу, и Украине, и всей мировой литературе. Оно обогащает культуру Украины, делает ее глубже и разнообразней. К величайшему нашему сожалению, литература на идиш переживает сейчас нелегкие времена. Писателей почти не осталось, а основная масса носителей языка идиш уничтожена во времена Холокоста. Но будем надеяться, что «диагноз» этот не окончательный. И великая литература идиш еще возродится. И в Израиле, и в Европе, и в Северной Америке и здесь, на украинской земле...

Это ярчайший украинский русскоязычный поэт современности соразмеримый разве что с Чичибабиным, словами которого так и просится завершить этот затянувшийся мортиролог…. «Красные помидоры кушайте без меня»… Умер тонкий сноб, эпикуреец, поэтический труженик и простой земной человек со всеми его взлетами и падениями… Жизнь прожить – не поле перейти… Царство ему Небесное! Аминь!

Поднимется ветер и всё это сдует:
туманных тенёт бахрому молодую,
попону с лошадки, цветочки со сливы,
жестянку от шаткого водослива,
и дождь, отступая по скатам и свесам,
запрыгнет на тучу настырного Веста,
и всё, что текло, пузырилось и мокло,
уйдет, просветлив запотелые стёкла.

И, сбрызнутый солнцем, очистится воздух,
откроются дали в лесах целлюлозных,
оглохнут поля в беспорядочном грае
и свет на травинках сухих заиграет.
И ветер притихнет, наладил – и баста,
погодная паства
садится за яства.

Байрам, тыч, тыч!

– Подожди минутку, у меня каша на плите.

– Сплывёт?

– Это газ, это не электроплитка, как у вас дома, тут надо в оба смотреть!

– А что будет, если сплывёт?

– Взрыв, вот что!

– Какой взрыв?

– Бабах! Как на керосиновом хранилище возле ипподрома, помнишь?

– И пожарные машины приедут?

– Они-то, конечно, приедут, только уже поздно будет, потому что с газом шутки плохи.

– А если вода попадет в газовку?

– Взорвётся!

– И суп?

– И суп.

– И каша?

– И каша, и молоко, и кисель, вообще хоть что: к газовке лучше не прикасаться!

– Бабуся, я вырасту и буду сам у газовки стоять, раз это так опасно, а ты будешь смотреть в окошко, как Коган на скрипке играет.

У моей бабушки была комната в 3-комнатной квартире на Ленина 5, как раз в том месте, где дом загибался буквой «Г», и из ее окна был виден балкон соседней квартиры, на котором мальчик (по фамилии Коган, как она утверждала) иногда играл на скрипке. Бабушка слушала, восхищалась, и говорила: «Неужели и ты бы мог так сыграть?» А я и мог, даже не так, а еще лучше, только на пианино, я как раз разучил  «Падеспань» и арию из «Травиаты». Но пианино у бабушки не было, и она не могла проверить, что я тоже умею.

– Зайди лучше к Василию Андреевичу, посиди с ним немножко, Таня говорила, что он всегда тебе рад.

Ходить к Василию Андреевичу я побаивался. Он жил в другой комнате бабушкиной квартиры. В относительно молодом возрасте его разбил паралич, и он лежал на кровати и издавал громкие нечленораздельные звуки. За ним ухаживала та самая Таня – сиделка, нянечка, кем она была?

– Воровка! – говорила бабушка, – она у меня торфяной брикет украла!

Таня убирала в комнате Василия Андреевича, брила ему голову и готовила удивительно вкусные на вид гренки, пропитанные яйцом и молоком. Я их никогда не пробовал, а если намекал, что не возражал бы попробовать, натыкался на молчаливое противодействие моих родных: масло, молоко, яйца и белый хлеб были тогда не очень доступны семье, где мама лаборант,  а папа – аспирант. Впрочем, мама училась в педагогическом и должна была стать учителем, но и это больших зарплат не сулило – вот, бабушка тоже была учителем, и тоже не ела таких гренок.

Еще Таня мне нравилась тем, что пела песенку, в которой были слова: «Я украла колбасу, я вам завтра принесу». На это бабушка еще более уверенным тоном утверждала: «Воровка, я же говорила!», а на отговорку «я вам завтра принесу» буркала: «Врёт! Торфяной брикет она так и не принесла! »

В квартире была еще и третья комната, самая лучшая, с балконом и с видом на улицу Ленина и сквер. Жильцов оттуда я никогда почему-то не видел, видел только костыли в коридоре под потолком, и про них бабушка говорила: «это когда Алик ногу ломал», но кто был этот таинственный Алик, я не имел понятия.

После завтрака так и не сбежавшей кашей можно было погулять во дворе. Двор на Ленина 5 был огромный, объединяющий несколько дворов, квартал на квартал, и таил в себе множество возможностей. Можно было поиграть в песочнице, наблюдая людей, входящих в арку со стороны улицы Ленина, можно было стать свидетелем приезда автоцистерны, привозящей жидкий пропан, и упиваться лязгом решеток газовой установки, вонью газа и бензина, и смотреть, как обрастает инеем переходный клапан. Во дворе был сарай, в котором выдавали торфяные брикеты для колонок горячей воды, а также приемный пункт стеклопосуды, у которого толпились колоритные личности и обсуждали табличку «тары нет». Могучий дом с колоннами, выходящий фасадом на улицу Московскую, имел, кроме парадного, еще и черный ход, и было очень забавно пройти сквозь него, поднявшись и спустившись на полмарша по мраморным лестницам. К тому же в этом доме была кочегарка с кучей угля, который можно было по кусочку подкладывать в эту самую колонку в ванной и смотреть, как голубые огоньки обволакивают угольную головёшку. В центре двора был детский садик, но он был обнесён забором и содержался под надзором бдительных воспитательниц. Эти фельдфебели педагогических войск (как и школьные учителя) были начинены всеми риторическими приёмами, призывающими бояться и повиноваться, они  телепатировали мне необходимость быть начеку и, если возможно, обходить их стороной.

В соседнем доме, с фасада, выходящего на улицу Ленина, помещался известный всему городу «Партизанский гастроном». То ли там отоваривали партизанов во время войны, то ли еще что, история до меня не дошла. На углу были соблазнительные киоски с газировкой и мороженым, но в пять лет мне денег на такое не давали, поэтому я туда тоже не особенно ходил. А за углом была фабрика с романтическим названием «Пух-перо».

– Что ж, иди, погуляй, – разрешила бабушка, – только не уходи со двора, не играй с Димкой – фу! – я буду из кухни смотреть, чтобы из песочницы – никуда!

Димка жил в первом подъезде, как раз над парикмахерской. Его родители были местной притчей во языцех среди обитателей двора, и если делалась какая-нибудь гадость, все жильцы относили проделки на счёт Димки или его семейства.

В песочнице был как раз только один Димка. Два приказа бабушки противоречили друг другу, поэтому я без колебаний направился в песочницу, тем более, что к Димке меня тянуло, как всякого прилежного мальчика к дворовому оборванцу. Когда я подошел, Димка присел на корточки и стал бешено рыть песок и горстями швырять его назад, между своих ног, в мою сторону, дико крича: «Байрам, тыч, тыч! Тыч, тыч, байрам!» Конечно, он сразу засыпал мне глаза, и увидев, что я ослеп и пытаюсь проморгаться, миролюбиво присел на край песочницы.

Я сразу стал выкладывать приобретенные мною с утра свежие познания. Сначала спел «Я украла колбасу», а потом важно изрек:

– Газ! Даже не думай залить его водой или киселём!

– А что будет?

– Взрыв! Помнишь, как на керосиновой базе около ипподрома?

Этот пожар помнили все в округе, он случился прошлым летом. Черные пласты дыма волоклись по утреннему небу, временами закрывая солнце. Пожарные машины звонили в колокол (если старые) или верещали сиренами (если новые), трамваи остановились, люди столпились по краям огромной площади и не подходили близко. Вверх летели горящие ошмётки какой-то резины. Страшно было, мы ушли за 2 квартала подальше. Это было около года назад и произвело впечатление на Димку.

– А ты откуда знаешь?

– Мне бабушка сказала.

– А она точно знает?

– Конечно, она же учительница.

– Если вода зальет горящий газ?

– Вода, суп, кисель. Даже каша!

– Кашу положить в газ и будет взрыв?

– Да.

– Пшенную или манную?

– Манную – точно (утром бабушка варила манную), а про пшенную я не знаю.

– А ты что глаз все время трёшь? – переключился Димка

– Болит глаз, песок туда попал.

– Дай посмотрю… сейчас я его прочищу, – и он полез пальцами мне в глаз.

Я терпел, сопел, потом снова пытался проморгаться. Глаз слезился и не успокаивался. Мы вылезли из песочницы и пошли в глубь двора, обходить все эти торфяные, угольные и бутылочные достопримечатльности.

Когда я вернулся домой, бабушка вскинулась:

– А что это у тебя с правым глазом?

– Да ничего, песчинка, наверное, попала, пройдет!

– Наверное, опять с Димкой играл… Вот я ему всыплю!

– Да пройдёт, Димка тут не причем!

– А я ему все равно всыплю!

– Пройдет, говорю, глаз!

– Ишь, как покраснел!

– Да может, пройдёт?

– Нет-нет, одевайся, пойдем в больницу сейчас же!

Сопротивляться было бесполезно, и мы пошли на трамвайную остановку. Детская поликлиника была на ВИЗе, кварталов пять от трамвайного кольца. Верх-Исетский металлургический завод, ВИЗ, был одним из старейших заводов Свердловска. С одной стороны он был подпёрт поселком одноэтажных деревянных домов, среди которых чуть возвышался кинотеатр «Сталь». Мне было обещан визит в это кино на обратном пути из больницы, если я буду хорошо себя вести. С другой стороны завода уже были большие каменные дома, в одном из которых была детская поликлиника.

– А кино «Сталь» названо в честь Сталина? – спросил я у бабушки..

– Тише, не говори такого, а то ещё люди услышат! Приготовься, вот идет наш 13-й трамва            й.

– Бабуся, а как ты знаешь, что идет именно 13-й трамвай?

– Номер вижу.

– Не правда, я же номера не вижу, а я ведь вижу лучше тебя!

– У тебя один глаз не видит, и сегодня я вижу лучше!

– А позавчера ты тоже правильно сказала номер, а у меня глаз не болел!

– А позавчера бело было вечером, и я видела, что на трамвае два желтых огонька и один синий.

– А это значит 13-й номер?

– Да.

– А если восемнадцатый?

– Тогда три огонька слева и один справа.

– А почему так сделано?

– Это с войны осталось, огоньки были вместо номеров.

– А почему?

– Военная тайна, чтобы шпионы не знали, какой маршрут куда идёт.

– Так можно же было спросить у людей – куда идет трамвай?

– Попробуй, спроси! Сразу видно будет, что ты – шпион!

– Ну а если кто-нибудь из другого города?

– Да кто же во время войны приедет из другого города?

– Ну, в командировку (это слово я уже знал от отца и гордился своим знанием).

– Вот так и было с Иваном Семёновичем, он в командировку приехал… Ему на вокзале в комендатуре сказали, чтобы садился на трамвай, у которого слева один огонек, а справа два, а он на остановке так и ляпнул: «Этот – на Уралмаш идет»?

– Ну и что было?

– А ничего, через 3 дня выпустили… Проверили и выпустили. Ты вообще помалкивай, можно такое ляпнуть…

К тому времени мы уже ехали в трамвае и какая-то тётенька, сидящая возле окошка, предложила мне сесть к ней на колени и стала спрашивать, куда мы едем. Я строго по инструкции взрослых ответил, что с посторонними разговаривать не могу, и на колени неизвестно к кому тоже не собираюсь…

Бабушка высказалась в том смысле, что всё совершенно правильно, но, так как я не один, а с ней вместе, то могу поговорить с тётей, если мне хочется.

– Какой самостоятельный мальчик! А ты до скольки считать умеешь?

– Я вообще – считать умею, что значит – до скольки?

– Ну, до десяти, до ста?

Я презрительно фыркнул:

– Да хоть до миллиона!

– Наверное, инженером хочешь стать?

– Никем я стать не хочу.

– Ну надо же кем-то быть в жизни?

– Да я еще не думал… Я вообще еще не решил, стоит ли жить?

– То есть как это – стоит ли?

– Ну, а зачем?

– Чтобы детей… людям добро…

– А это – зачем?

– Долг перед потомками, построить страну, чтобы враги не лезли…

– Не знаю, я пока еще не решил, есть ли смысл в жизни, и сколько не думаю, нечего такого не нашел.

– Какой рассудительный, – недовольно промолвила тётенька, выходя из трамвая на улице Крылова.

По пути в поликлинику я жмурился и тёр глаз – сам по себе он явно не желал проходить. Бабушка шла молча и вдруг неожиданно спросила:

– Значит, смысла в жизни нет?

– По-моему, никакого!

– Ну а чтобы детей вырастить?

– А их-то зачем? Чтобы они вырастили своих детей?

– Ну хотя бы…

– А это зачем? Они же тоже не узнают смысла?

– А ты своим детям объясни.

– А если я сам не знаю?

– Ну пусть тебе родители объяснят.

– А ты мне объясни, бабусь, как ты моей маме объяснила?

– А я ей еще ничего не объяснила! Она вообще меня не слушает! И ты меня не слушаешь. Сказала – не играй с Димкой, и вот теперь – глаз! Я этому Димке задам!

В поликлинике было темно и прохладно. Глазной врач посветил лампочкой, закапал капли, выписал рецепт и успокоил: была песчинка или соринка, теперь ее нет, только раздражение, капайте капли, всё пройдёт. Глаз и правда уже начал успокаиваться от капель, только сильно слезился.

– Бабусь, мы не пойдем сегодня в кино, хорошо? В следующий раз пойдем.

– Ну, хорошо, давай в следующий раз. Только сегодня мы еще в одно место заглянем, – сказала бабушка и распахнула дверь в другой кабинет так быстро, что я

даже не успел прочитать название.

Кабинет был какой-то не очень врачебный. Не было зубных инструментов, шприцев, ничем остро не пахло. За столом сидел внимательный человек в белом халате и молча смотрел на нас.

– Что у вас?

– Видите, доктор, – смущенно заговорила бабушка, – я сейчас только узнала…

– Что именно?

– Мой внук, он хочет умереть.

– Ты хочешь умереть?

– Я просто считаю, что смысла в жизни нет.

– То есть как это – нет?

– Ну, а какой смысл?

– А как ты думаешь?

– Думаю, что никакого.

– И ты готов умереть?

– Причем тут умереть? В этом тоже нет никакого смысла.

– Умереть?

– Да.

– В жизни заложен большой смысл!

– А какой?

– Ну, спроси у своих родителей.

– А они знают?

– Должны.

– Все взрослые знают?

– Да.

– И вы знаете?

– И я знаю.

– Тогда скажите мне вы сами.

– Нет, я не могу. Родители должны.

– Потому что может быть разный смысл?

– Да, да, – обрадовался врач.

– Ну хотя бы скажите, какой смысл вы объяснили вашим детям?

– А у меня нет детей, – выкрутился он и стал что-то писать в карточке.

– В больницу ходили, в глаз ему что-то попало, а мать придет все на меня свалит.

– Нынче они такие, ни во что нас не ставят.

– А как я ее в эвакуацию спасла, и от тифа, и в Барнауле потом…

– А моя тоже сказала, чтобы я детям про войну не рассказывала, дескать, она сама расскажет.

– Да что они понимали в те годы, голодные были, да и все, а мы, а мы…

– Ну ты тоже, Ага, просидела всю войну со школьными тетрадками, ничего не видела толком, как твоя Ритка выживала, ты и понятия не имеешь.

– Глупости говоришь, Граня, я очистки картофельные из столовки воровала, а потом мы их мыли в тазу и мололи, да лебеду с мукой толкли…

– У вас мука была, толочь-то, а у нас и муки никакой.

– Да брось ты, не было у вас, вон ты какая была пышная, у тебя кличка была «графиня Вронская».

– Врешь ты, Ага, что я была, ты вспомни Сильпеонову, она была как тумба, ты путаешь все, это я её класс вела тогда, 3-й «Б».

– Сроду я ничего не путаю, это ж надо такое сказать!

– Ну тогда, значит, просто так плетёшь!

– Я? Плету? Христом богом… Истинный крест… Все ноженьки исходила тогда по этажам!

– Вот теперь все ноги и суставы болят.

– А я на днях пиявки пробовала на ноги сажать. Целую банку пиявок из аптеки… Как расползутся, Гранька!

(Я подумал сквозь сон, что те пиявки расползлись не без моего участия)

– Помогает?

– Да кто их, к лешему, знает, пока вроде нет, хотя кровь из них черная.

– А ты столетник пьешь?

– С медом, пью каждый день. А у тебя на Белоярке что?

– А не знаю, поеду в этом году, поди, все крапивой заросло, они же не хотят полоть да прореживать, все я должна делать. А как я в прошлом году с язвой-то не поехала, так там, наверное, все под лопухами…

– А пенсию тебе сколько дали?

– Я еще в Собес не ходила, но должны 540 рублей дать. На той неделе пойду.

– Пустыльникову помнишь?

– Это которая из Ленинграда эвакуированная?

– Да, так ей – она в сорок восьмом на пенсию пошла, 370 рублей дали, это со всеми блокадными надбавками, а теперь вон как много стали давать…

– Не так уж это и много, Ага, пока-то хватает, а там что будет?

Разговор то затихал, то разгорался снова. Проснулся я оттого, что наступила полная тишина. Проснулся и сел на диване. В комнате никого не было. Впрочем, недолго. Дверь открылась, и вошли обе бабушки, и стали накрывать стол для чаепития. Тут я вовсе проснулся и подсел к столу, немного щурясь ото сна.

– Покажи глаз-то… о, уже почти совсем не красный, скоро пройдёт.

– Да, уже проходит.

– Граня вот, постряпульки свои принесла, попробуй, вкусные. И поздоровайся с Глафирой Николаевной.

– Здравствуйте…

– Ну-с, молодой человек, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Почувствовав начало опасного разговора о смысле жизни, я ответил стандартно:

– Инженером!

– А, инженером? Дело хорошее, дело хорошее.

– Буду тысячу рублей получать, это ведь много?

– Новыми?

– Пожалуй, старыми, – заколебался я.

– Всё равно это очень много.

– И тебе, бабуся, денег дам, и вам, тётя Граня, тоже. Я вам самовар электрический куплю, чтобы вы на кухню с чайником не ходили!

– У нас раньше был платиновый самовар… так выкинули в 14-м году, когда прохудился! Теперь такие деньги бы дали за него, – мечтательно проговорила бабушка.

– Дали бы тебе… срок! – вмешалась Граня.

Чай с крендельками утихомирил старушек, и Глафира Николаевна засобиралась домой. Они распрощались и договорились о следующей встрече.

Вскоре пришла моя мама, и я кинулся ей навстречу.

– Сережка, собирайся, пойдем домой! Смотри, какая погода! – и она легла на подоконник, далеко высунувшись из окна. – Как заунывно пиликает этот Коган!

Свежий ветерок доносил с улицы запах цветущих яблонь, теплого асфальта, пиликанье скрипки  и ревущие звуки болельщиков с Центрального стадиона. – Правда, пойдём прямо сейчас, пока не началась «вальба».

«Вальбой» назывался народ, который валил валом после окончания футбольных матчей – а мы жили близко от стадиона – в такие моменты даже троллейбусы переставали ходить, потому что толпа проходила по всей ширине улицы, занимая и тротуары, и мостовую. Действительно, до начала этого явления оставалось полчаса, не больше, и надо было торопиться.

Самого взрыва я не услышал. Почувствовал, как задрожал пол под ногами, услышал, как ойкнула мама и сползла внутрь комнаты.

– Чуть не выпала из окна! – выговорила она белыми губами.

В этот момент произошел второй взрыв, более сильный. Он был оглушителен. Трамвай, шедший перед домом по улице Ленина, сошел с рельсов, а новый Львовский автобус развернуло поперек дороги. Побледневший Коган держался за перила своего балкона, осторожно пытаясь различить, упала ли вниз его скрипка.

– Там люди лежат… Парикмахерская разрушена. Не смотри туда, – сказала мама, – ты уже готов? Тогда пойдём скорее домой.

Бабушка не говорила ни слова, только помахала рукой на прощанье. Мы быстро спустились вниз и прошли мимо разрушенной парикмахерской, мимо трупов на асфальте, причем мама не разрешила мне рассматривать их, добавив, что «глаза лежат на ниточке»… я такого, наверное, и не увижу никогда.

Люди, высыпавшие во двор, держались подальше от первого подъезда, были слышны обрывки слов:

– Газ взорвался!

– В подвале утечка газа…

– Он только зашел, включил свет и – бабах!

– На стадионе по трансляции сказали, что на Ленина 5 взрыв и жертвы, – и верно, навстречу нам, как неотвратимая волна, кипя и выбрасывая отдельные фигурки, как клочья пены, неслась шумная, сметающая всё на своём пути, досрочная «вальба».

Так потом и разъяснили, что взорвался газ в подвале под парикмахерской, скорее всего, была утечка, от чего воспламенилось, точно не знают – то ли от лампочки, то ли от открытого огня, несколько человек погибло. Димка и его пьяные родители – в том числе. Только я знал, что взрыв наверняка произошел от контакта газа с манной кашей, и что это именно Димка, не поверивший словам моей бабушки, решил проверить их на деле. Никто о нем больше не вспоминал, да и я уже забыл, как он выглядел, осталась от него только эта глупая присказка: «байрам, тыч, тыч!»

Интеграция эмигранта в другую культуру (например, русского человека в культуру североамериканскую) представляется мне смешением разных потоков, как будто в торфяную реку вливается глинистый приток и сверху видно, как на сотни километров эти потоки соседствуют и растворяются друг в друге, иногда так и впадают в море небытия, до конца не перемешавшись. Зона смешения этих потоков становится шире и шире, но чистота оригинальности обеих берегов, хотя бы тонкой плёнкой генетического приятия, остаётся.  До самого конца дней своих эмигрант ведет себя как «Миссисипи с Миссури» или как «Обь с Ирытшом». Вместе и порознь, его река несет два потока различных культур, и душа человека выбирает из обеих частей потока самые необходимые капельки и струйки.

Культура – в широком понимании – включает не только литературу, музыку и искусство, а также уходящие корнями в историю модели поведения, нравственные стереотипы, педагогические и воспитательные приемы, традиции, обычаи, приметы, поговорки, кулинарные наклонности и многое другое.

Если я буду готовить мясо или рыбу, будьте уверены, что на моем разделочном столе появятся лук, укроп и иногда картошка. Франко-канадец передернет плечами при слове «укроп» и удивится, отчего нет розмарина и, главное, вина. «Майонез-то зачем?» – спросит он, впадая в полный ступор. Англо-канадец поинтересуется, в какие булочки я буду вкладывать это мясо, когда оно приготовится, и каким соусом буду его поливать перед тем, как створки этих булочек захлопнуть. А русский посетитель моего дома – будьте уверены! – установит под запись, как я это приготовил.

Милые старые приметы, в которые я не верю, но которые, на всякий случай исполняю… Провожу ладонью по затылку против направления роста волос, снизу вверх, если черная кошка перебежит дорогу. Погляжу в зеркало, если вынужден вернуться, забыв что-то дома. Если вилка упадёт на пол, пробормочу: «Злая тётка придёт». Увидев растущий месяц, покажу ему купюру, чтобы остаток месяца быть при деньгах.

Знакомые американцы и канадцы смеются над этими невинными обычаями и говорят, что ничего подобного сроду не видали. Не правда, видали. Они тоже постукивают по дереву, чтобы не сглазить и бормочут: «Touch wood», а ещё держат пальцы скрещенными, чтобы не сорвалось, да и ещё кое-что. Когда я им напоминаю об этом, удивлённо соглашаются: да, другое культурное направление, другие корни, но тоже есть эти невинные предрассудки.

А вот пример более драматический. Не потому, что я его подглядел в больнице, вернее не потому, что я сам в эту больницу попал. (Кстати, и попал-то я по безрассудному русскому обычаю откладывать визит к врачу до последнего, пока уже совсем не припечёт). Так вот, лежу я себе полёживаю в «Дженерал госпитале» канадской столицы, терзаю доктора тщательно продуманными вопросами так, что он, бедный, прячется от меня и подсылает практикантов и интернов, читаю книжки, ем, что дают, гуляю по коридору в больничном халатике, и знакомлюсь с обстановкой и людьми вокруг.

В соседней палате лежит мужик моего примерно возраста, лет сорок пять. Бородка с проседью, умное лицо, строгие очки. Он хорошо устроен в жизни, лежит в 2-местной палате, в «полулюксе», что свидетельствует о приличном доходе… Впрочем, я тоже в 2-местном «полулюксе» лежу, что свидетельствует о моем гипнотическом воздействии на медицинский персонал – лучше бы тоже о доходе свидетельствовало. Так вот, мужик этот, мистер Джонстон, всякий раз кивает мне головой, потому что считает меня ровней по положению в больнице, и мы с ним перебрасываемся фразами. Выясняется, что он лежит здесь с неустановленным диагнозом и очень огорчается по этому поводу. Вроде бы никаких серьезных проблем у него нет, но анализы какие-то нестабильные, да голова побаливает иногда, да покашливает изредка, но совсем чуть-чуть, кажется, похудел на пару килограммов. И если он бежит по ступенькам вверх, то на 8 этаже ему делается не по себе, а раньше это было только на 10-м… Состояние мистера Джонстона очень подавленное, прежде всего оттого, что никто не знает, что с ним такое. Он разговаривает тихо, ему отказывает чувство юмора, семья приходит его навещать, и он подолгу сидит в семейном кругу, повесив голову.

И вот однажды, неделю спустя, я улавливаю какие-то необычные звуки, идущие из коридора. Звуки усиливаются и превращаются в громкие крики, все более членораздельные по мере приближения. Я выходу в коридор и вижу лечащего врача мистера Джонстона, который несётся по коридору и, торжествуя, вопит: «Мистер Джонстон, мистер Джонстон, мы наконец знаем, что с вами! Мы установили диагноз! Мы нашли! У вас рак, рак лёгких, последняя стадия, вы через 3 месяца умрёте!» Я отшатнулся и сначала подумал, что неправильно понял. Ну не стал бы доктор разглашать такую жуткую информацию всему этажу госпиталя. Но тут вышел сам мистер Джонстон, прибежали нянечки-медсестрички-медбратики и диагноз «рак» стал очевиден. Я хотел было выразить соболезнование и надежду на возможное излечение, упомянуть вполне вероятную ошибку докторов, но сдержался, потому что… мистер Джонстон подобрался, слегка улыбнулся, выстрелил в доктора несколькими короткими вопросами – стадия, прогноз, сколько точно времени ему осталось жить, – и быстренько доктора выпроводил, договорившись, что они встретятся через день и обсудят план лечения.

После этого он подбежал к телефону и сделал несколько звонков. Затем в изнеможении откинулся в кресле, прикрыл глаза и сжал подлокотники руками. Губы его шевелились, как будто отдавая приказ, лицо приобрело волевой оттенок. Через час притихшие родственники расположились вокруг мистера Джонстона. До меня доносились обрывки фраз. «В страховую компанию я пока не звонил. Надо срочно вызвать нашего адвоката и нотариуса. Сделать распоряжения насчет недвижимости и ценных бумаг. Надо внимательно проверить завещание. Бабушкины привилегии, которые на мне после смерти дедушки – перевести их на Кимберли. Паевой взнос пересмотреть. Регистрацию компании переделать. Позвоните тете Энн в Автсралию. Сообщите дяде Майклу в Ирландию. Все должны собраться – подумаем когда. Это надо успеть до того, как доктор предъявит официальное заключение биопсии. У нас всего несколько дней, надо все успеть. Юридически я ничего не знаю, пока нет письменного заключения. Давайте подумаем, может быть мы просто съездим к юристу сами, а не будем вызывать его в больницу» И так далее, и тому подобное.

Семья разошлась, я решил подбодрить беднягу и зашел к нему. Однако глаза его светились уверенностью, движения были сосредоточены, слова скупы и вески. Куда девалась его угнетённость и подавленность. Он похлопал меня по плечу… Это ОН соболезновал мне, потому что МОЙ диагноз еще не был окончательно ясен. «Смерть – это часть жизни», – сказал он, и как здорово, что он умирает молодым, дееспособным и без чувствительных мучений. Осталось только грамотно распорядиться имуществом и провести остаток дней в достатке, а может быть и в путешествиях и пирах!

Ведь, в сущности, совсем по Воланду, который успокаивал несчастного буфетчика из Варьете… Культуры сомкнулись на этой булгаковской фразе, в этом нелепом сценарии, из полного непонятия и неприятия родилась полная гармония. Хотел бы я так же встретить свой последний час? Или, по русской своей сущности, предпочел бы узнать диагноз конфидециально? Уверен ли я в том, что вообще хотел бы узнать такой диагноз? Вот ведь чёрт.

Чёрт, сошедший на землю, по Булгакову, сказал его устами эту правду. Или это Бог, который неизвестно, есть или нет, вложил эти слова в уста булгаковского чёрта? Великий мастер великой русской культуры в словах героя, этой культуре противостоявшего, обозначил отличную от русской, культуру страны, в которой я живу.

«Свежесть бывает только одна – первая, она же и последняя». Как я придирчиво обнюхивал продукты в советском пространстве, и как я их продолжаю обнюхивать в Канаде. Как я их выбрасывал там, если запах не оправдывал названия, и как я их бережно прячу в морозильник тут, чтобы назавтра отвезти в департамент здравоохранения на обнюхивание и заключение о том, что супермаркет, где такое продают, пора прихлопнуть. «Там» я заботился о сохранении собственного здоровья, а «тут» я хочу не допустить второго «там».

Смешение культур увлекает меня не только пробовать паэлью в Испании, гусиную печень в Париже, скорпионов и змей в Китае, но и посетить бастионы американских (и канадских) устоев. Попытаться полюбить гамбургеры и хотдоги, нерифмованную неритмическую современную поэзию, бестселлеры, заумную фантастику, фэнтези и ужастики. Попытаться понять и перенять лучшее от этих мистеров джонстонов и… не забыть то ценное, что годами выработалось, выбродило, как вино, и настоялось, как коньяк. Попытаться полюбить голливудские фильмы, надуманные, красивые, подтасованные, но безотказно выбивающие слезу и приводящие к торжеству справедливости. И не забыть при этом моих любимых советских мюнхгаузенов, суховых и горбунковых.

Друзья мои, (недруги ведь не станут это читать?) извините за следующий абзац… Всё предыдущее я написал, поставив 4 бока свиных ребрышек в духовку, и пока они готовились, обсыпанные порошком для греческого маринада, я всё это писал, а потом я послал детей за виски, и они привезли бутылку 1,14 литра ржаного канадского виски… вы понимаете, друзья мои? Канадского ржаного. Почему ржаного? А он не воняет сивухой, как американский, шотландский и прочий всякий другой. Американцы любят сивушный запах самогонки, они просто брагу не пробовали, а я больше не хочу.  Почему 1,14? Это сколько-то там ровное количество унций… Почему ребрышки? Ужасно вкусная штука, если ее макать в… русскую горчицу и заедать помидорами «с куста, на веточках», которые зимой продаются в Канаде по 89 центов за фунт. Вот, ребрышки приготовились, были съедены и запиты… и теперь я продолжаю писать – своё «эссе», как говорят «тут»,  – свой рассказ, как сказали бы «там».

Я, наверное, длинно пишу. Обстоятельно, как писали «русский» писатель Чарльз Диккенс или не менее «русский» Анатоль Франс. Я пишу о жизни без малейших отклонений, как писал «русский» писатель Эрнст Хэмингуэй, и очень сентиментально и в то же время с циничным оттенком, как писал очень русско-германский писатель Эрих Мария Ремарк. Я не буду сравнивать себя с настоящими, без кавычек, русскими Достоевским или Гоголем, потому что  если:

а) я пишу хуже их, то они же гении, я – кто? простой советский доктор наук;
б) пишу так же, как они, то потому что я же повторяю то, что они уже написали;
в) пишу лучше их – то это естественно, я же стою на их плечах…

Но то, что я пишу – это то, что я думаю и ощущаю, и может быть кому-нибудь, похожему на меня, будет полезно узнать, что он будет ощущать со своей русской культурой в этом североамериканском обществе. Даже людям с иной культурной подоплёкой может быть любопытно узнать, что чувствуют люди моего склада ума и характера, на не освоенной русской культурой территории.

Я еду в американской машине и слушаю канадское радио, я в восторге от некоторых передач и ток-шоу. Но на мп3 плеере «Сони» стоит диск с песнями Визбора, а кто-нибудь в России сейчас слушает Бритни Спирс на мп3 плеере  фирмы «Красный Коммунар»? Наверное только мало кто слушают Визбора и тут, и там. Такие родные интонации, слова и чувства. «Католическая церковь на высоком берегу».

А почему он произносит «церьковь»? С мягким знаком после «р»? Моя бабушка по материнской линии, знаменитая учительница Агния Григорьевна Орлова, произносила так же: «церьковь», «вверьх». Почему знаменитая? Спросите у ее учеников и у тех, кто ее, беспартийную, к ордену Ленина представлял. А почему она с этим самым орденом, все равно говорила: «Истинный крест»? Почему она так произносила это «вверьх»? А почему меняются слова? Мои родители говорили «зало», и наши учителя в школе так говорили, но мы уже говорили «зал». Когда я понес свои стихи в редакцию журнала «Урал» и их на удивление согласились печатать, мне сказали: «отдАл – нет такого слова, правильно – Отдал» и в словаре трудностей русского языка так и значилось: «Отдал, не отдАл». А теперь почему-то по словарю правильно «отдАл», а «Отдал» – устаревшее… 

А как говорил мой дедушка? «Э-хе-хе, пресвятая богородица, грехи наши тяжки, спаси и помилуй нас». Не оторваться мгновенно от корней своих, от культуры своей. Он и воспитывал меня, учил играть на пианино, а его учила ученица Нейгауза. Он закончил три университета, знал греческий, латинский, немецкий, французский и на пенсии учил английский, на 1-й мировой войне получил три Георгиевских креста и был представлен к четвертому, потом был адвокатом, прокурором и председателем областного суда, он даже выкрутиться от сталинский репрессий сумел, потому что сохранил протокол собрания, на котором после революции солдаты выбрали его командиром полка… Как же мне не вспомнить его, я же впитал его прибаутки и песенки, я же нес в сердце его обещание когда-нибудь рассказать мне такое, о чем пока еще и заикаться нельзя…

Конечно, я вспоминаю.

Гулин-джан, Гулин-джан,
Дело понимай,
Вместо фунт полфунт давай
Ничего не знай!

Конечно, я вспоминаю.

Чинно Алгебру несли в гробе из журналов,
По бокам ее брели вереницы баллов.
Радикалы по бокам, словно как кадеты,
Шли по росту, по рядам, празднично одеты…

Конечно, я продолжаю вспоминать.

Когда Ной вышел из ларца,
Увидел Господа-творца.
Творцу приятен жертвы дым,
Рече к нему: «Благоволим.
Зане ты праведен еси,
Чего не хочешь, то проси!»

И никогда не забуду…

Пупсик, глаза твои горят,
Пупсик, милей, чем шоколад,
Пупсик, наш милый Пупсик,
Ты всем так мил, нас покорил.

А эти романсы… «Мой уголок я убрала цветами…», «Как чайкой охотник, шутя и играя, он юное сердце навеки разбил…» Я же до сих пор помню все слова и все мелодии, я их играл на пианино и готов сыграть теперь. Кому-нибудь это нужно ещё? Дочери моей, которая ни единого дня не ходила в русскую школу, но без малейшего акцента говорит по-русски и слушает мои стихи и стихи поэтов, посещающих мой дом? Которая и в канадскую школу не хочет ходить до полного завершения, потому что уже работает в ресторане и получает двести долларов за вечер? У нее замечательный «бойфренд», владелец компьютерной фирмы, он не пьет, не курит, но стесняется прийти к нам в гости, потому что и он не закончил канадскую высшую школу. Что бы говорили обо мне, если бы я не окончил советской школы, или окончил бы всего 8 классов? Считали бы отбросом общества? Правда, такого общества, где все что-то «считают» о ком-то и где все

заботятся только о том, что о них подумают другие люди.

Стихи ведь тоже лингвистика и культура. Невероятно похожими в переводе являются столь далекие друг от друга русский и английский. Не в буквальном переводе, а в тенденции метафор, впрочем, об этом я напишу в следующий раз, а не сегодня, после ребрышек и виски. Проникновение слов из языка в язык… такое вот: «Хани, закрой окно, а то чилдренята простудятся», всякий «спэнглиш» (контаминация английского и испанского) на меня не очень действуют. Но кластерами, блоками, реминисценции одного языка в другой меня захватывают настолько, что даже в стихи прорываются.

Вот такое, например:

Ржав да рыж,
Далеко ль до лыж
В ноябре-то?
Молоком бела
гольком сожгла
Сигарета.

Чем глядеть окрест,
Покидай насест,
Свой куриный best
Through the ages,
Through the time of fall
Сбереги глагол,
Be courageous.

Да-да, надо именно что «сберечь глагол». Тот глагол, что достался мне с рождения, один из лучших глаголов планеты, которым пользовались до меня, и будут пользоваться после, такой чувствительный к суффиксам и интонациям. Без нехороших слов и с нехорошими словами, без бога, веры и традиций, и с ними, с большой буквы и с маленькой, тот глагол, который является частью культурного потока и несёт с собой отпечатки великих сказителей древнего, создает среду для сказителей настоящего и будущего. Через них, в свою очередь, протянутся нити из прошлого в будущее, когда, согласно Лобачевскому, все параллельные линии в бесконечности сомкнутся, – так сомкнутся и параллельные культуры, да только мы не доживем до этого, или доживем только в нашем продолжении – через культурное наследие наше.

Утешимся же сегодня возможностью внезапных сверканий в параллельном течении языков и культур, когда одно-единственное слово способно вызвать или переменить настроение… вот я вам сейчас приведу пример – это стихотворение я написал два дня назад… представьте себе бесконечную ленту дороги через стекло 3-тонного грузовичка, на рассвете, в 5 утра, чёрт-те где в канадской глуши, когда совы чуть ли не бьются в стекло, а сотовый телефон показывает нулевую возможность эфира.

Между ближним и дальним светом
полинялого сна кассета,
лоскутки предрассветной замши
да лохмотья туманов павших,
да глухое ворчанье ночи,
да звезды предпоследний росчерк. 

Обвисает на ветках дизель,
по карнизам бубнит «К Элизе»,
То ли Моцарт, а то Бетховен,
бестелесен и безгреховен,
и порхает горячий выхлоп
на кустах и сугробах рыхлых. 

Я и музыка весь, и – ухо,
я соната, баллада, фуга,
я аккордами ночь расстроил
в диссонансы своих героев,
и смотрю, как в рассветном мраке
уплывает дорога fucking…

Простите мне, дорогие друзья, это нехорошее, но так к месту вырвавшееся слово, которое не требует перевода. Оно здесь более к месту, чем любое другое слово из русского языка. Оно за мгновение произнесения переносит мои русские стихи на ночную канадскую дорогу, за которой нужен глаз да глаз.

Когда я в советской английской спецшколе учил язык, я часто ловил себя на том, что мыслю на английском. Теперь часто ловлю себя на том, что я думаю на русском. Там я был русским человеком, знающим английский язык, а здесь я – канадский поэт, пишущий по-русски. Вернее, на русском языке, потому что русскими мои нынешние мысли и шаблоны поведения уже вряд ли назовёшь.

Долой надуманность, зависть, чернуху и надрыв, и да здравствуют свет, радость, беззаботность и отсутствие необходимости опасаться!

     Наверное, в кабинете писателя всё должно быть именно так. Наверное, и писатели должны выглядеть именно таким образом. Сейчас писатель вернётся, и я разгляжу его как следует. А пока разглядываю кабинет. Огромный круглый стол посреди комнаты завален книгами, какими-то вещицами, безделушками, письмами. Пишущая машинка на отдельном столике, вокруг которого в творческом беспорядке валяются листы бумаги и копирки, катушки с лентами, и прочие канцелярские предметы. Был ли ещё письменный стол – не помню, вполне допускаю, что был. Больше двадцати лет прошло, в памяти осталось только самое-самое из этой встречи с Олегом Александровичем Шумковым. Вот входит и он сам, среднего роста, телосложения (задумался над словом) мягкого, в круглых очках, которые дополняют эту мягкость лица тоже круглого, на котором неожиданно угловато и жестковато очерчен подбородок, придавая уверенность маленькому выразительному рту.

Олегу Александровичу лет шестьдесят с хвостиком, меня к нему послал отец, велел кланяться, когда буду во Владивостоке. В начале 80-х годов Дальний Восток был почти заграницей, требовалась своего рода «виза» – пропуск в погранзону, оформленный через органы внутренних дел за месяц до командировки. Поэтому, как и за границу, жители советского «материка» отправляли туда весточки и подарки с оказией. И хотя весточка от отца, которую я передавал писателю, существовала доподлинно, была и ещё одна причина повидаться: отец докопался, что я пишу стихи, и решил познакомить меня с настоящим писателем. То ли чтобы отвадить от писательства, то ли чтобы намекнуть, как не навлечь на себя больших бед.

Вот и вышло, что я нахожусь во Владивостоке, сижу в кресле и беседую с писателем, а на столе лежит папка с моими стихами и ждёт, когда дело дойдет до неё. Обсудили мою поездку (ехать мне оставалось еще 500 км в глубину Приморья), выяснили, что через месяц буду ехать обратно и тоже через Владивосток, и договорились о встрече. Таким образом, решительно отпала необходимость прямо сейчас обсуждать стихи, их можно было оставить для внимательного ознакомления, а сейчас попить чаю с фруктовым рулетом и рассказать свежие анекдоты. После рассказанных мною анекдотов уральских и столичных, Шумков ткнул пальцем в спичечный коробок, лежащий на столе и спросил меня, что это такое.

– Спички – ответил я, но ошибся.

– Это чукотский калькулятор.

– Как же он работает?

– Очень просто. Выдвиньте ящичек из коробочки миллиметров на 5 и напишите первое число. Вы что хотите сделать? Умножить? Вот и напишите… сколько умножить? Пятнадцать? Вот напишите пятнадцать.

– Написал.

– Теперь выдвиньте еще 5 мм коробочки и напишите второй сомножитель. 25?

– Да.

– А теперь вдвиньте эти надписи обратно в коробок, подождите секунды три (он же сработать должен!), выдвиньте коробочку с обратной стороны и прочитайте ответ.

А сами непременно подсчитайте в уме, сколько будет, чтобы проверить результат.

Я прилежно выполнил все, что от меня требовалось, и в ожидании чуда выдвинул коробочку с обратной стороны. Там было крупно выведено: «ПРАВИЛЬНО!»

Писатель собирал анекдоты про чукчей, и я старательно перебрал все, что мне приходилось слышать на эту тему. И про дверцу такси, и про телогрейку, забытую под майкой после прошлогодней бани, и про шишку, свалившуюся на пустую голову, и еще что-то в этом роде. Под большим секретом Олег Александрович рассказал мне анекдот про Чукотский обком КПСС.  Рассказчиком он был великолепным, включая подражание «чукотскому» диалекту. Вот как мне это запомнилось.

Чукотский обком. Первый секретарь – русский, Второй и Третий – чукчи. Первый секретарь вышел из кабинета на обед и по пути зашел в кабинет к Третьему. Там они что-то обсудили, потом что-то закурили и Первый обронил:

– Ну, в целом, дела у нас неплохо идут. И план по тюленьему жиру выполнили, и результаты соцсоревнования неплохие. Вот только одна беда: второй секретарь у нас дурак.

– Однако посему дурака? – поинтересовался Третий.

– А ты не замечал разве? Я тебе сейчас покажу!

Снимает телефонную трубку и набирает номер.

– Второй? Это я, Первый. Слушай, у меня к тебе просьба. Мы тут в кабинете у Третьего сидим, вопросы решаем. Зайди, пожалуйста, ко мне в кабинет, и посмотри – я там или меня нет на месте?

Проходит минуты две, дверь приоткрывается, заходит второй секретарь и говорит:

– Однако совсем нет тебя, вышел куда-то.

Первый благодарит и Второй уходит. Первый обращается к Третьему:

– Ну, видал?

– Да…! Однако сильно больсой дурака. Засем ходить? Телефона есть! Снял трубку, позвонил, – Первый, ты у себя?

     Встреча пролетела незаметно, мы расстались друзьями. Я продолжил свой путь в поселок Дальнегорск и размышлял о том, что Олег Александрович работал в том Дальнегорске (тогда поселок назывался Тетюхе) на комбинате полиметаллических руд и был главным инженером обогатительной фабрики. Я думаю, что именно там они с моим отцом и познакомились, когда отец приехал в Тетюхе и организовал первое мире производство по переработке датолитовых руд углекислотным методом. Новаторские дела приходилось пробивать, чем отец и занимался, а Шумков ему, стало быть, помогал. К тому же Шумков после Тетюхе перешел работать во Владивосток, в не помню точно какие краевые руководящие структуры, и тоже помогал пробивать новую технологию. Там что-то еще было нехорошее, потому что Шумкова по навету исключали из партии и подвергали разным гонениям, но потом справедливость восторжествовала, в партии восстановили и в союз писателей от Приморского края рекомендовали. Надо было спросить при случае, но тогда мне было неудобно, а сейчас и спросить не у кого.

     Через месяц, на обратном пути из Дальнегорска, я опять пришел к Олегу Александровичу. Летать через Владивосток заставляла территориальная подчиненность конечного пункта. Сначала самолетом во Владик, а потом уже на маленьком самолете, на поезде или на автобусе – в Дальнегорск. И обратно точно так же. Кроме того, мы всегда старались подгадать под неудобное расписание самолетов, чтобы задержаться во Владивостоке на пару дней и, пользуясь случаем, вкусить прелестей почти тропического климата, а также купить рыбно-морского продовольствия и увезти на голодный Урал.

     В кабинете писателя все было по-прежнему, Олег Александрович был приветлив, шутил, рассказывал всякие казусы из жизни литературного Приморья, сыпал неизвестными мне именами, а про мои стихи сказал, что отдал их официально на рецензию хорошему поэту по имени Юрий Кашук. Дал мне почитать стихи этого Кашука. В тот момент они не произвели на меня особого впечатления. Зато сейчас производят. Представляю, какие огрызки вышли бы из моих стихов, если бы их вдруг решили (разрешили!) напечатать и отредактировали под общую гребенку. Юрию Кашуку разрешили и отредактировали. И напечатали. И я был не в восторге. А рецензию он мне написал очень обстоятельную.

     Юрий Кашук продолжил нити моих стихов в прошлое к Апухтину и Надсону… боже мой, это были очень лестные сравнения, хотя в советские времена вряд ли таковыми считались. Отметил мелодичность и музыкальность моих стихов. И безжалостно прошелся по беззащитным сентиментальностям, которыми я грешил, по банальностям, которые я громоздил, вооруженный неведением неофита, ослепленный бесспорным фактом того, что – получается. Те стихи не дожили до сегодняшних дней, пять ящиков черновиков сгорели, когда я уезжал из Союза. Вернее, я их сжег сам. Рецензию Кашука тоже сжег, по-видимому, потому что ее сейчас не существует. Теперь мне очевидно, что упреки в мой адрес были вполне справедливыми (и очень корректными), и мне бы было интересно встретиться с Кашуком, да только пропуск в погранзону не действует на небесах.

     Как и все интеллигентные русские люди того времени, Шумков иронизировал по поводу участившегося использования окончания «чане» в определении территориальной принадлежности населения. Когда это докатилось до Владивостока, а название города и так не короткое, получилось громоздкое «владивостокчане», и Олег Александрович плевался. Он написал ядовитую эпиграмму, начинавшуюся словами «Я тоже владивостокчанин» и продекламировал ее в местном отделении союза писателей. Впрочем, не помогло: к писателям тогда не особо прислушивались…

     Я уезжал от Олега Александровича, нагруженный книгами – его произведениями и подарком – собранием сочинений (стихов) Сергея Луговского. Все это мне предстояло прочитать и изучить перед нашей следующей встречей в следующем году. В камчатских сказках, собранных Шумковым, в изобилии присутствовали «злые чукчи», против которых с трудом оборонялись «интеллигентные» коряки и ительмены. Я вообще пристрастно отношусь ко всяким рыбным промыслам, и мне было интересно, где правильно ставить ударение в слове «юкола», которое часто употреблялось в книге Шумкова, и я решил его при случае спросить. Это теперь есть интернет и всякие справочные базы, а тогда ведь только словари были, а в каких словарях на Урале можно было найти чисто дальневосточный термин, обозначающий вяленую рыбу?

     Случилось, однако, что мы встретились раньше: Шумков приехал в Свердловск с творческим визитом. Выяснилось, что он родом с Урала – из поселка Билимбай, туда как раз ходила электричка, это около семидесяти километров от города. Выяснилось также, что в молодости Олег Александрович встречался с Павлом Петровичем Бажовым, знаменитым уральским сказителем и краеведом. Можно с уверенностью сказать, что «человеческий фактор» в произведениях Шумкова, философская рассудительность, былинность в сказках и легендах, – идут от Бажова. Простая истина жизни в бажовских сказах всегда привлекала меня. Поколения «изробленных», «с медной зеленью в глазах» стояли за спиной, как страшное напоминание об ответственности инженера перед рабочими в наше время. Я думал, как хорошо, что сейчас в стране все предусмотрено, чтобы это не повторилось – и профсоюзы, и законы о труде… Скоро, очень скоро, уже на практике на хромпиковом заводе, глубокое сомнение насчет современных профсоюзов будет посеяно в мою душу, как только я увижу в заводской столовой молодых женщин без носовой перегородки и их желтые от хрома ватно-марлевые повязки.

      Визит Олега Александровича на Урал был обставлен необходимыми формальностями от свердловской писательской организации, и для меня там выкроилась роль возителя-устроителя отдельных мероприятий, в результате чего мы познакомились еще ближе. Проявился в очередной раз феномен нравственной близости. Представьте себе, что вы попадаете в совершенно незнакомое вам общество приличных людей. Может быть (и даже наверняка!) в обществе людей неприличных этот закон тоже будет соблюдаться, но я вывел его только в среде приличных сообществ. И вот в этом обществе, когда вы называете свое имя, знакомясь с кем-то, вы часто слышите в ответ имена более  или менее знакомые: а не сын ли вы Ивана Петровича? А не родственник ли вы Юрия Сергеевича? Получается, что если вы не знаете кого-либо непосредственно, то наверняка вы оба знаете кого-то третьего, причем этот третий – не дедушка Ленин. С чьим-то сыном вы учились, кто-то преподавал на соседней кафедре, кому-то вы помогали на даче вытащить машину из грязи. Было приятно осознавать, что я вхожу в состав такого узкого общественного слоя.

     Через несколько месяцев произошла наша следующая встреча, уже снова во Владивостоке. Я позвонил, договорился, приехал на Луговую, там такое трамвайное кольцо… надо перейти железнодорожные пути по переходу и свернуть направо, как раз попадаешь в трехэтажный дом, в котором жил писатель. В комнате было все по-прежнему. Олег Александрович сообщил, что у него «Болдинская осень», хорошо пишется, большие творческие планы. Только вот уже второй день он чувствует себя неважно. Что-то с кишечником, или с желудком… завтра надо к врачу идти, если само не пройдёт. Вот раньше было просто. Он рассказал, что после войны, когда попал на Дальний Восток, году в 1947, разговорился с одним китайцем. Тогда ведь много китайцев тут жило, вот и названия все китайские. Тот же Тетюхе, произошедший от «долины диких кабанов», Иман, Сучан, Улахе… Это уже после истории с островом Даманским все названия срочно переделали на советский лад – Дальнегорск, Дальнереченск, Партизанск, Большая Уссурка… Так вот, китаец этот, «ходя», как их называли, в каких-то трущобах или на вокзале, пожалел Шумкова, тоже тогда мучившегося какой-то внутренней болезнью, и дал ему кусочек опия размером с маньчжурский орех. Если отщипнуть кусочек меньше спичечной головки и проглотить его, по всем внутренностям разливался удивительный покой, и на следующий день болезненные симптомы исчезали. И прослужил этот кусочек опия более 30 лет, а в прошлом году закончился. Теперь придется к врачу идти.

     Я пожелал Олегу Александровичу поскорее выздороветь и с новыми силами приниматься за литературную работу. Мы договорились, что я буду звонить каждый раз, когда приеду во Владивосток, и я уселся в трамвай на Луговой. Нужно было еще купить рыбы и договориться в гостинице с холодильником, чтобы упаковать ее в дорогу в как можно более холодном состоянии – дорога занимала часов 14, если повезёт. Я ехал в пахнущем кожей и металлом старом угловатом трамвае вдоль залива Золотой Рог, мимо кораблей, мимо Дальзавода, где их ремонтируют, мимо причалов и всех интересных местечек этого непростого города и рисовал в уме стихотворение о золотых листьях, сорванных ветром и уносимых в голубое небо ветром долин, об этом явлении, которое я подглядел вчера на перевале из окна автобуса… Вот удивится О.А., когда я покажу ему эти стихи. Он ведь так любит Дальний Восток… Да и я тоже.

     На следующий день, переводя дух от перетаскивания рыбного багажа к остановке экспресса, я курил (я ведь тогда курил!) в сторонке от общей очереди. Ко мне подошел человек волевой наружности и спросил, не лечу ли я в Москву, и не могу ли там опустить письмо в почтовый ящик. Я ответил, что лечу в Свердловск, и могу опустить там. Он согласился и вынул из внутреннего кармана пиджака конверт. Кода плащ распахнулся, я увидел на лацкане пиджака звезду Героя. Никогда не видел так близко. Письмо было адресовано в ЦК. Дома рассказал отцу об этом случае. Отец обронил: « На той неделе лечу в Москву, буду в Кремле, если хочешь, передам, или опущу в ЦК в ящик для заявлений. Как письмо Шумкова – в свое время – он тебе не рассказывал?» Больше мы не говорили на эту тему, а я всерьез задумался о том неявном и скрытом, что потоком проносится мимо нас, а иногда и через нас, а часто – вместе с нами. На следующий день я пошел на работу, рассказывая о результатах своей поездки, распределяя рыбные гостинцы по институту довольным сослуживцам. Домой пришел радостный, любим мы делать людям приятное. Мать встретила какая-то расстроенная, внимательно смотрела мне в глаза и, наконец, сообщила: «Умер Шумков – ты еще не знаешь?»

В горы, которые мы с детских времен привыкли считать своими, в которых бывали Пушкин и Лермонтов, в которых родились Джугаев и Маяковский, о которых писали Осип Мандельштам и Симон Чиковани и которые любили мы все, пришла беда. Жестокая и непонятная, почти гражданская, война правительства с народом. Столкновение чести и денег, клятвы и подкупа, веры и забвения, жизни и жизни, смерти и смерти. Не мне, плохо осведомлённому и живущему далеко, судить о причинах и корнях этих кровопролитий, не мне, почти не бывавшему на Кавказе, анализировать обычаи и обстоятельства. Но кому же, как не мне и таким, как я, не ужасаться тем, куда зашла эта вражда и тем, что было сделано (или правильнее: что не было сделано) для ее прекращения. Наверное, были и побудители, и вдохновители, и толкователи с разных позиций, но я так скажу: без обмана веры горных народов, без лжи и предательства со стороны власть имущих, без ущемления того, что дороже жизни в горах, – чести, ничего бы не случилось.

Первые слова о Кавказе я услышал от мамы в явно дошкольном возрасте: «У Казбека с Шат-горою был великий спор». Сейчас Эльбрус «Шатом» не называют, а во времена Лермонтова называли именно так.

Посмотри, в тени чинары

Струи сладких вин

На узорные шальвары

Сонный льёт грузин

– всё было так лениво и надёжно. И царица Тамара жила себе в замке, и Терек бесился во мгле, всё как положено. Потом и я увидел Эльбрус из иллюминатора Ил-18, когда летел с отцом в Адлер. Из самолёта совсем не страшно, очень даже красиво и двуглаво.

Горы – одно из явлений, на которые можно смотреть, не отрываясь. Как и на небо, на море, на огонь. Горами многие восхищаются, но не все отваживаются познакомиться поближе. Опасно? По статистике, вряд ли опаснее, чем ездить на автомобиле или ходить пешком по гололёду. Тяжело, изнурительно? Так это в зависимости от тренированности. Но, конечно, для человека низин и городов все по-другому. Зато нет предательства, подслушивания, вероломства, лицемерия нет. Тот, кто смеет написать «если друг оказался вдруг» уж наверное посмеет проделать это наяву. Поэт больше рискует, когда говорит правду, чем когда висит на леднике.

А еще больше, чем правду, поэт хочет сказать то, что он хочет. И если бы это вдруг стало можно – всегда и до конца, думаю, поэтов стало бы меньше.

Мне хочется несколько отойти в сторону от академической классики и прильнуть к классике народной. К Высоцкому, к Визбору. Это теперь считается, что нечего тут доказывать, что Визбор и Высоцкий были настоящими поэтами. А ведь раньше приходилось. Я специально взял эти два имени, потому что все остальные стояли бы в промежутке между ними, между этими полюсами: мужественным Высоцким и романтичным Визбором. Что общего было у этих людей? Они были оба мажорными. Да-да, несмотря на горькие нотки у Визбора всегда светилась надежда между слов, и часто – юмор, и всегда – любовь. В том числе, и к родине.

Встань, фотограф, в серединку

И сними нас всех в обнимку,

Может быть на этом снимке

Вместе мы в последний раз.

Так вот, про настоящих поэтов. Думаю, Блок для всех авторитет в поэзии. По Блоку, поэт должен удовлетворять трем условиям. Первое – улавливать шум времени. Кто, как не Высоцкий улавливал живой пульс нашей жизни? Кто, как не Визбор, вдыхал в нас романтику тогда, когда это было нужнее всего? Второе – преобразовывать материю времени в гармонию. Ну, тут и спорить нечего, и Визбор, и Высоцкий замечательные песни и стихи писали. И третье, поэт должен донести эту гармонию до слушателя. Самый слушаемый жанр в те времена – авторская песня, магнитофон... К слову, Блок считал, что жандармы и палачи могут помешать поэту только в третьем – донести до аудитории. С тех времён палачи усовершенствовались и научились мешать и первому, и второму условиям, часто отнимая способность слышать вместе с головой.

Но мы отвлеклись. Обозначим полюса Высоцкого и Визбора, нанесём их на карту, штрихами дадим рельеф и окружающую среду. Песни Высоцкого. Мужественные, концентрированные, на высочайшем эмоциональном напоре, надрыве, богатые внутренними созвучиями. Пропойте мысленно такие знакомые строки:

Весь мир на ладони, ты счастлив и нем,

И только немного завидуешь тем,

Другим, у которых вершина еще впереди...

Не добежал бегун, беглец,

не долетел, не доскакал,

а звёздный знак его, Телец,

холодный Млечный Путь лакал...

Купола в России кроют чистым золотом,

Чтобы чаще Господь замечал...

Не вести ж бесед тверёзыми,

Марк-патриций не мытарился,

Пил нектар большими дозами,

И изрядно нанекта-рил-ся...

Где тебя сегодня нет?

На Большом Каретном...

Разошелся, так и сыпет,

Треугольник будет выпит,

Будь он параллелепипед,

Будь он круг, ядрёна вошь!

Визбор мягче, ироничнее, романтичнее, но нисколько не менее мужественно. Ведь нужно иметь большое мужество, чтобы пессимизм превращать в оптимизм, а объективную реальность в идеальную объективность... Пропоём и его слова.

Снежные флаги разлук

Вывесил старый Домбай...

За окном всю ночь гуляет человечество,

Обокраденное нами на любовь...

Ах, вернуть бы мне те корабли

С парусами в косую линейку...

Нью-Игарка, мадам, Лос-Дудинка,

Иностранный посёлок Тикси...

Восемнадцать разлук,

Восемнадцать кручин,

Восемнадцать надежд на рассвет голубой...

Я плыву от порта к порту,

Я иду от горя к горю...

Можешь совсем уйти,

только свети, свети!

И все прочие барды находятся в промежутке между этими полюсами, даже если родились раньше. Кукинская песня:

Смугленькая белочка, ленточка зубов

........

Как же так неловко ты, и на скалах кровь
Ветреная девочка, давняя любовь

стоит между «Скалолазкой» Высоцкого и «Поминками» Визбора:

– А сколько он падал?

– Да метров шестьсот.

.......

Лишь сердце прижало

Кинжалом к скале.

– Так выпьем, пожалуй?

– Пожалуй, налей.

А как близок нам кавказский этнический колорит в стихах Галича, и ведь он тоже стоит между этими полюсами:

И в самолёте, по пути домой,

Я наблюдал злорадно, как грузины

В Москву, ещё объятую зимой,

Везут мешки с оранжевой хурмой

И с первою мимозою корзины.

Как хорошо нам знакома эта картинка... На 8 марта на рынке покупали мимозу 

у кавказцев, степные тюльпаны у казахов... А я зимой с Дальнего Востока  возил 

багульник и хранил его между окнами. Поставишь веточку в воду и через 

несколько дней прямо посреди уральской зимы возникают розовые цветы. 

Крутились, как могли, что было, то и пускали в ход. Мимозу, так мимозу. И драли 

денег эти грузины прилично, но все добродушно ворчали или вздыхали, и никто не 

называл их «лицами кавказской национальности». Люди с юга, из Грузии. Те люди 

продавали фрукты и домашнее вино на черноморских пляжах. «Дарагой, папробуй 

вино, пожалуйста!» Самые мирные люди на свете были, никто их не опасался. Если 

что-то и было, то, как говорил товарищ Саахов, «высоко в горах, и не в нашем 

районе». В «Иронии судьбы» на Новый год собирались в гости к «Катанянам», мы 

встречали Новый год с Киракосянами, а у Окуджавы был отец грузин, а мать 

армянка. И Окуджава считал себя (и был!) русским писателем и поэтом. Как тут 

снова Высоцкого не вспомнить:

Эх, Гиська, мы одна семья,

Вы тоже пострадавшие,

А значит, обрусевшие:

Мои без вести павшие, 

Твои безвинно севшие...

Так вот разрушили целостность этой семьи. Да, красивая была идея коммунизма, 

но неработоспособная, не основанная на законах общества и экономики. И пока 

пытались общественные и экономические законы диктовать сверху, все как-то еще 

держалось, громоздилась ложь на молчанку, потом рухнуло, – свобода! Свободное 

общество в свободной экономике стало развиваться свободным, а не 

коммунистическим путём, и сколько еще стадий надо пройти тому обществу 

здравого смысла, и как сильно переболеть этими дискриминациями, накоплениями 

капитала, клановой преступностью... Болеют, преодолевают. Движутся. Но – идея 

исчезла с корнем. Ничего светлого впереди, кроме денег. Что на Кавказе? Нефть? 

Нет, деньги. В Ираке что? Нефть? Деньги! Нефть – это только одна из 

разновидностей денег. Наравне с властью, наркотиками и терроризмом. Спирали 

общественного развития переплетаются самым прчудливым образом. При царе 

ведь столько не мошенничали, как при НЭПе. При НЭПе ведь так не хапали, как 

при перестройке. И в Великую Отечественную, при несвободном коммунизме, не 

получилось бы продать один-другой Порт-Артурчик, если хапали, то тихонько, 

потому что узнают – убьют. И победили в Великой Отечественной, и горы 

отстояли, они были одни на всех нас. 

Отставить разговоры,

Вперед и вверх, а там –

Ведь это наши горы,

Они помогут нам!

Всё на свете лежит на этих горах и по четыре стороны от этих гор. Жизнь наша, наша память, наше непонятное предназначение, наши призрачные желания, наша материальная душа, стихи наши, которые такая же часть реального мира, как снег, любовь и горы, наши горы, в которые пришла беда. И если горы – наши, то и беда – наша. Но если горы – наши, то именно мы преодолеем эту беду – и стихами, и песнями, и любовью, и жизнью своей заплатим, как заплатили уже Владимир Высоцкий и Юрий Визбор, превратились в песни, которые действуют в нас и не дают нам оступиться в пропасть.

Чем выше в горы тянется земля,
Тем для людей доступней слёзы неба.
Предательство опаснее плацебо,
Но происходит тоже от нуля.

 Бесчестие падёт на главаря
И прочий люд за сумму равнодуший.
Терпения уклад уже разрушен
И растеклись кровавые моря.

 Как вы могли, свободный Мимино,
Из веротлёта выйти в камуфляже,
Когда, неповторимое в купаже,
Расплёскано грузинское вино...

 О тех, других, уже не говорю,
Куда им рьяным, обуздать гордыню,
Они играют танками в Добрыню
На пропуск в поднебесную зарю.

 А ты мурлычешь, чистя автомат,
Такое же, как прежде, «Чито Гврито»,
И лобио на воздухе открытом
Впитало лимфатический томат.